— Состояние крайне тяжелое, мисс Эдамс. Не думаю, что она переживет эту ночь… — Кэтрин прислонилась к стене и молча смотрела на него, прижав побелевший кулак к искусанным губам. Зеленые глаза заволокло слезами, затем они покатились по бледно-абрикосовым щекам. Они ползли по лицу, увлажняя пряди медово-золотистых волос, выбившиеся из прически. — Простите за откровенность, но, полагаю, вы заслужили право знать. Она потеряла очень много крови еще до того, как попала к нам, хотя мы и сделали ей переливание… — Врач умолк, какое-то время изучающе смотрел на Кэтрин, затем мягко добавил:

— Вообще беременность протекала не совсем благополучно. Ее состояние и раньше вызывало у меня тревогу… Да, я знаю, что произошло сегодня, и мне крайне жаль мистера Мэннинга. Мне кажется, Мэри просто не хотела больше жить… — сочувственно добавил он.

Кэтрин тупо кивнула. Врач уже повернулся, чтобы идти, но тут она, схватив его за рукав, хрипло спросила:

— А ребенок?

На лице его возникло некое подобие улыбки;

— Девочка. Совсем крошечная, четыре фунта. Но полностью сформировалась. Думаю, у нее есть шанс.

Мэри умерла на рассвете. Незадолго до этого, в один из моментов просветления, она спросила о Кэтрин.

— Лист бумаги… — еле слышно прошептала она сестре.

— Бумаги? — удивленно переспросила Кэтрин. Неужели Мэри не понимает, что пробил час их прощания?

— Да, пожалуйста, Кэтрин… Скорее… — Слова с трудом слетали с губ.

Кэтрин в отчаянии оглядела палату в поисках бумаги, затем нашла в маленькой ванной бумажное полотенце.

— Ручку, — прохрипела Мэри.

Кэтрин выхватила ручку из сумочки и с изумлением наблюдала, как ее слабеющая с каждой секундой сестра нетвердой рукой нацарапала несколько строк. Закончив, Мэри поставила внизу свою подпись.